hohkeppel (hohkeppel) wrote,
hohkeppel
hohkeppel

Category:

Записки змей-горыныча, часть 5

Про туберкулез поподробней еще будет, чувствую, остались вопросики у аудитории. А сейчас - продолжение трудовой биографии с переходом на личности. Прекрасного не будет, хватит уже прекрасного, идите смотрите в предыдущий пост, там меня в красавицы записали, спасибо фотографу. А я ухожу в ночь, прихватив бокальчик бордо - здоровый образ жизни взял паузу.


Некоторое время сидела я на двух шатких стульях – я была переводчик в Мерине (MERLIN, Мерлин, мерин... сивый) и еще в свободное время преподавала, несла груз когда-то взятых обязательств. Потом мой первый двухмесячный контракт с Мерином закончился, постоянный мне в силу разных причин сразу не предложили, а тут по случаю и знакомству подвернулся золотой рудник – место сотрудника отдела по внешнеэкономическим связям всея губернии. Так что из Мерина и преподавания я ушла прямиком в местный Белый дом, где моя производственная задача была – носить бумажку на подпись на целый этаж выше, а также обедать в специальной столовой и развлекать разговорами обаятельное, но занудное начальство, про которое меня страшным шепотом предупредили – гэбэшник. Целых две недели продержалась я в уютном кабинете с персональным компьютером марки чебурашка - пока австралийский босс из Мерина, потомок российских эмигрантов, не переманил меня туда обратно и насовсем. В истории Белого дома был поставлен рекорд – увольнение по собственному желанию без видимых причин всего через две недели? Репутацию городской сумасшедшей я заработала еще тогда. (Меня с тех пор понизили в должности, я теперь сельская дурочка).

Так и попала я в крепкие объятия противотуберкулезной службы - всерьез и надолго, в странный мир особой породы врачей-фтизиатров и медсестер в ранге святых. Этот мир рассматривался мной внимательно и изнутри, причем в основном глазами длинной череды иностранцев-волонтеров.

А перечислю-ка я их, пожалуй, поименно:

Мой самый первый босс, австралиец Ник, копия Мела Гибсона - кроме этого, ничего о нем не знаю.
Дедушка-фармацевт из Эдинбурга, Алекс Ф. – милый Санта Клаус, от него я ежегодно на протяжении почти 12 лет получала по рождественской открытке, потом связь прервалась, по моей вине, увы.
Ирландка Айлин - женщина-птица, после Сибири улетела в Королевство Бутан и там зачем-то напечатала мои почтовые координаты в местной газете с пометкой «ищу друга по переписке» - в результате подданные королевства завалили меня письмами с предложениями руки и сердца, а с одним из тех бутанцев я «дружу» до сих пор, теперь уже виртуально.
Англичанка Джини – энергичная и решительная медсестра с дипломом, „the unstoppable nursing machine“, как с любовью окрестил ее мой коллега-переводчик; сделала блестящую международную карьеру.
Брадатый шотландец-буддист Фрейзер – врач широчайшей специализации и такой же душевной щедрости, сейчас тоже начальник в ВОЗ.
Надменный на первый взгляд, но чрезвычайно ироничный и добрый Ник Банатвала – англичанин колониального происхождения, выпускник Оксфорда, по сей день работает в министерстве здравоохранения Соединенного королевства.
Чопорный и дотошный дядька из Уэльса по имени Карл, большая шишка в уэльсском здравоохранении и еще посол доброй воли почему-то в государстве Лесото, последний раз виделись мы с ним в Праге и поддерживаем пунктирную связь.
Сумасшедший Джако-бельгиец со смутной биографией и репутацией, у нас он бурно и трагично переживал свой развод. Что с ним сталось потом, не ведаю.
Фанат русского языка и выпускник факультета славистики не помню какого английского заведения долговязый Джерри - кажется, он так и живет в Москве.
Последний мой начальник Макс, грассирующий и многодетный, что с ним потом сталось – не знаю.
И конечно – Прекрасная Аннабель, администратор со знанием русского нелитературного языка, единственная, о которой я не вспоминаю с нежностью и щемящим чувством потери, ибо весь офис зависел от причуд ее гормонального цикла, а иметь такое начальство не способствует коллективному здоровью, «тим спирит» сильно страдает.

С российской стороны – самые яркие персонажи, тоже поименно и сняв шляпу:

Профессор С. , к сожалению, уже покойный – хирург был от Бога, латыш из ссыльных, большой, седой, всегда печальный и прекрасный, с огромными руками, как это обычно бывает у мастеров скальпеля и прочих резательных медицинских инструментов.
Его коллега и Главный Врач Главной туберкулезной больницы, Доктор Галина, жгучая темпераментная брюнетка, блестящий организатор всего и вся, соратник Профессора, про их внеслужебные отношения не сплетничал разве что ленивый, а уж я и не знаю, что там между ними было и было ли вообще, да и кому это интересно.
Главврач противотуберкулезной службы, патриарх, точнее, матриарх – Доктор Ольга. Великий дипломат, разруливатель абсолютно всего и ушлый менеджер здравоохранения даже в те времена, когда это слово никто и не знал.
Доктор Вера, глава поликлиники и, по умолчанию, патронажной и амбулаторной служб, классическая железная рука в бархатной перчатке, волею случая оказалась в эпицентре событий, когда начался Великий Перелом - от госпитализации поголовно всех к «лечению под наблюдением» на основе патронажа, что в конце концов вылилось в революционную для страны модель.
То, что сидело в Белом доме и заведовало всем, так часто менялось, что ни пола, ни возраста я не запомнила.
Зато запомнила Сержа, «начальника тюрьмы», который впоследствии занял должность ушедшей на покой Доктора Ольги и возглавил противотуберкулезную службу.

Все это не считая разнообразных мелких персонажей и краткосрочных визитеров – журналистов, гостей и коллег из других гуманитарных организаций типа «Врачей без границ», которые занимались тем же, но в соседней области и исключительно в тюрьме.

Вот про тюрьму наконец-то – подробнее и отдельно.

Мой жизненный путь был извилист не только в разрезе мужей, детей и стран проживания – самым загадочным образом заводил он меня в неожиданные, но интересные места, от вышеупомянутого Института Пастера в Париже до исправительно-трудовой колонии номер 1. Эта мрачная обитель стала на некоторое время практически родной, а еще мы ездили в гости в соседние тюрьмы– там трудились коллеги, врачи без границ, или без яиц, как их грубо, но метко окрестили местные жители.

Самое главное впечатление от тюрьмы – любой - ее запах. Тюрьма пахнет ужасно – несвободой, немытым телом, невкусной казенной едой и совсем, совсем неароматными моющими средствами типа хлорка. В цветовой гамме преобладают серый и синий, звуки – скрип снега под валенками, грохот металлических засовов, приглушенные крики откуда-то издалека – «Стройсь!» «Рассчитайсь!». Это была суровая мужская колония, специально для больных туберкулезом. Когда гуманитарные силы там появились, лекарств, говорят, для зэков не было вообще. Лечили тем, что начальнику, энергичному и своеобразному Сержу, удавалось «выбить» - о, переводческие боги, зачем, зачем вы придумали слова «взаимозачет» и «списание задолженности» в русском, но забыли придумать их в английском?! – и если это был, скажем, стрептомицин, то лечили стрептомицином, а если вдруг подворачивался этамбутол – то этамбутолом. Хотя про лекарственную устойчивость всем все было понятно – но, думали врачи, лучше уж одним препаратом лечить, чем не лечить вообще.

И кто их осудит? Я, например, не берусь, да и не мое это было дело – мнение иметь. Мое дело было переводить труднопереводимое.

Например, про лекарства. Что значит - «выбить»? Как это – «бюджет есть, а денег нету»? «Взаимозачет» - это что? Почему? А вот мы вам привезли лекарства, много, а где они? Как – на таможне? Что – все эти годы? А вот это – «койкоместо», так много, неужели нельзя сократить? Это же экономия! Что значит – финансирование по числу койкомест? А почему нельзя самим лекарства купить? А как это – распределяют? А кто? А куда?!

Любая беседа выливалась в горячий диспут о том, как надо, но нельзя и как нельзя, но надо.

Но вернемся в тюрьму, а то мы там давно не были.

В тюрьму нельзя было являться в юбке. В тюрьме было много галантных по-военному мужчин – нас обильно поили чаем, кормили конфетами и печеньем, навязчиво сопровождали по всей территории и не пускали внутрь без удостоверений личности, хотя наши личности за пару лет изрядно примелькались. Лирическое отступление: когда я была в тюрьме в последний раз (надо было написать: «в последнюю ходку»), галантные мужчины подарили мне настояший зэковский ватник на память. Я была дура-дурой и не взяла его с собой в эмиграцию, оставила в офисе...до сих пор жалею. Синий, тяжелый, из натуральных материалов. Эх.

Tags: борьба с чахоткой, птица-фтизиатр, язык до Хохкеппеля доведет
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments