hohkeppel (hohkeppel) wrote,
hohkeppel
hohkeppel

Category:
  • Mood:

Побрела по списку, пункт 2, часть опять же 1

Набрела на пункт второй. Постояла в раздумьях...и опять началось. Да, все о себе, любимой, на сей раз в профессиональном разрезе - как оно началось, куда поперло и что из этого вышло. Боюсь четко заявлять тему, поэтому посмотрим, куда понесет на сей раз. Напоминаю: я вам тут не писатель, а переводчик-графоман! Так что пристегните ремни - взлетаем.

ЗЫ Кошке стало лучше, у нее оказалось банальное воспаление легких, всем сочувствующим большое спасибо, и от меня, и от Каси (от имени и по поручению).

Что там у нас дальше по списку, потирая натруженные мышкой ручки, поинтересовался автор сам у себя и сам же себе ответил – правильно, тема нумер два, переводчик и переводимые им в разные стороны деятели современности – то есть все, что осталось за кадром предыдущих 15 частей про грабли. Или почти все, потому что моя увлекательная, как и все жизни, биография не ограничивается детьми, мужем и работой – в ней еще есть эта, как ее...духовность и размышления на какие хочешь темы, поэтому материалу хватит на очень, очень много глянцевых журналов. Жаль, что у меня с ними взаимная нелюбовь.

Переходя к внезапно прерванному разговору опять же о себе, но с другого ракурса – профессионального – хочу сразу расставить точки над Ё и другими буквами алфавита. Все персонажи моей профессиональной жизни тоже, как это ни странно, являются реальными лицами и потому останутся инкогнито - по возможности. К сожалению – или счастью? – многие из них либо широко известны в узких кругах, либо просто широко известны, либо широко известны были, но ушли в мир иной, причем не все своей смертью. Я не нагнетаю, просто так получилось.

Здесь также будет много скучных любительских домыслов об изучении иностранного языка, политике и медицине, поскольку именно в этих областях я задумчиво ела свою профессиональную собаку, но так и не съела, ибо нет предела совершенству.

Поскольку моя профессиональная деятельность, естественно, накладывается на личную жизнь и воспитание Проектов, можно считать сей опус своего рода продолжением предыдущего, но в боковой проекции.

Кроме того, я по возможности опускаю все, что относилось к преподаванию, потому что занималась этим недолго, всего лет семь-восемь, и давно забыла, как это делается.

А теперь, собственно, по теме.

Переводчиком я стала относительно случайно, а мечтала им быть прямо с далекого советского детства, о котором у меня не осталось нежных воспоминаний, увы. Никто не виноват – так получилось.

Лирическое отступление. Москва, годы эдак семидесятые прошлого века. Я с родителями в какой-то столовой или кафе, общепит, одним словом. Перед закрытием, еды нет никакой – так, чай и пара несвежих булочек. Вдруг входят экзотические люди – кажется, из Индии приезжие. Сари, борода, тюрбан - мама, папа и штук несколько детей, вид у всех изможденный, но вполне себе иностранный. И вот эти иностранцы начинают чего-то спрашивать. По-английски, надо полагать, хотя, думаю, они могли спрашивать на любом языке, неважно, английский или суахили, никто ничего понять не мог.
Народ возбудился невероятно. К делу межнационального общения подключились все: кассирша, тетки на раздаче, посетители.
– Рису им, что ли? Воды? Чего хотят-то? – гудела взволнованная аудитория.
Индусы беспомощно оглядывались, тыкали пальцами и тревожно лопотали на своем, индусском. И тут раздался один трезвый голос.
– Слушайте, а какая разница, чего они хотят? Тут у вас все равно один чай!

Профессия «переводчик» была для меня чем-то вроде профессии «волшебник». Иностранный язык – любой! – казался пропуском в другую жизнь, в зависимости от того, какой книгой я тогда увлекалась, Марком Твеном или Дюма. Загадочные названия, необычные имена – разве может Констанция или Миледи сравниться с какой-нибудь Риммой Андреевной и Надеждой Ефимовной? И даже у советского писателя Волкова рассказывалось об Элли, а не об Элеоноре Дмитриевне, маминой подруге, которая, впрочем, тоже казалась мне слегка иностранкой. А еще, раз зашла речь об Элеонорах - мне очень рано попала в руки книга Норы Галь, знаменитой переводчицы Элеоноры Гальпериной, «Язык живой и мертвый». Еще в детстве я перечитывала ее бессчетное количество раз, потому что слова и буквы всегда имели для меня вкус, консистенцию, запах и цвет и именно благодаря этой книге я, как мне кажется, немножко научилась понимать разницу между языком живым и мертвым – что очень помогло мне впоследствии, когда стала переводить сама.

Мертвого языка в окружающей среде было очень много– именно им были написаны школьные учебники литературы и истории, не говоря уж об обществоведении и географии. Мертвым языком изъяснялось большинство газет, за исключением разве что «Литературной газеты», которую на мое счастье выписывали дома. Им говорили на радио и телевидении, на нем я вынужденно прослушала бессчетное количество докладов и выступлений на всяких собраниях – от октябрятских до комсомольских, он лез везде, выпирал из сочинений, писем и даже непроизвольно слетал с языка в разговоре – всякие там «принял активное участие» и «осуществил забор проб воздуха».

Интерес к языку – и русскому, и иностранному – не удалось убить даже советской школе. Я не знаю, как обстоят дела в абстрактной российской школе сейчас, уехала я давно, собственных впечатлений у меня не имеется (а чужим я не доверяю), но в той конкретной школе, в которой когда-то училась я, иностранные языки преподавались совершенно неизвестно зачем. То есть этот предмет был в школьной программе, можно было даже выбрать между английским и немецким, но то, чем мы на уроках занимались, к языку имело отношение самое отдаленное, если не сказать – никакого.

Поэтому я по собственной инициативе и почти самостоятельно лет с восьми пыталась учить английский по всяким разным книжкам и пособиям, любым, какие попадались: для технических вузов, филологических факультетов, начинающих, продолжающих и заканчивающих, а также безнадежных. Французский меня тоже интересовал, но это была совсем уж экзотика для нашего городка, хотя дома валялись неизвестно откуда залетевшие к нам комиксы про Плуто на французском. А еще был испанский, оле-оле, который я-таки умудрилась заочно и письменно целый год учить на каких-то Киевских курсах, будучи девятиклассницей! Все забыла, конечно. Родственный болгарский не обошла вниманием - газеты читала в библиотеке, пользуясь неизвестно откуда спертым словарем. Болгарский случился со мной по причине Фестиваля молодежи с студентов в Москве, на котором мне по милости судьбы и родственников довелось побывать полулегально. Там пел Дин Рид, кумир моего детства, и там же меня настигла моя первая любовь – к юному комсомольцу из социалистической Болгарии. Мы познакомились в ночь закрытия фестиваля, долго гуляли, взявшись за руки, а наутро он отбыл с Киевского вокзала в свою иностранную жизнь. Больше мы никогда не виделись– интернета не было, почты, собственно, тоже. Болгарский я упоенно учила еще целый год. Слава богу, венгр мне не встретился. Хотя с венгерским языком тоже случились некие отношения, но сильно потом.

Мама с папой лингвистически ничем помочь не могли, но интерес не гасили, напротив, неустанно подыскивали мне репетиторов по английскому языку, за что, кстати, огромное им спасибо. Было очень трудно найти преподавателя, который бы а) владел языком, б) умел научить именно говорить, понимать и общаться, а не переводить тексты со словарем, в) взялся бы не подтягивать по школьной программе, а, напротив, выходить за ее чрезмерно узкие рамки. Репетиторов я сменила несколько, но ни один из них ничего из вышеперечисленного не умел. С «техническими средствами обучения» - то есть, кассетами и пластинками, если кто помнит такие девайсы, дело обстояло тоже из рук вон плохо. Спецшколы в нашем городе не было. Про существование таинственного «учебника Бонка» я узнала гораздо позже, от московской подруги, а уж добыть его оказалось вообще нереальным делом. Носителей языка не существовало в природе. Их можно было иногда видеть в Москве, издалека, но своего первого иностранца вблизи мне довелось увидеть, уже будучи студенткой. Прогрессивно настроенные преподаватели приводили несчастных в качестве живых медведей: вот, смотрите, товарищи студенты. Англичанин (немец, француз, малаец). Умеет говорить – задавайте свои вопросы, не стесняйтесь. Но я забежала вперед.

Напоминаю, мое детство и юность прошли отнюдь не в Москве и даже не в областном центре, а в чрезвычайно закрытом городе, куда и до сих пор невозможно въехать «просто так».

Тем не менее, врожденный, хотя и слаборазвитый на ту пору авантюризм и детское желание переть за алыми парусами в синюю даль подвигли меня отправиться после школы не куда-нибудь, а в Москву – и подать свои ничем не примечательные документы не куда-нибудь, а в институт имени Мориса Тореза, что-то там международной дружбы – или я путаю, и это был Лумумба? Годы шли восьмидесятые, в стране булькало, шевелилось, сменилось три генсека подряд и начался некий разброд и шатания, что сказалось на бюрократических процедурах приема в вузы.

В тот год приемные экзамены в московские вузы, во-первых, проходили раньше, чем в провинции, во-вторых, состояли не только из экзаменов как таковых, но и так называемого «собеседования на профпригодность» (или что-то в этом роде), за которое тоже начислялись баллы и, в-третьих, их результаты могли быть засчитаны на приемных экзаменах в провинциальные вузы, которые проходили, соответственно, позже.

Институт им Мориса Тореза я нашла в стольном граде самостоятельно, а в абитуриентском марафоне морально помогал мне папа, который мудро решил не рассказывать о том, что списки поступивших формируются отнюдь не по результатам экзаменов и готовы задолго до их начала. Мне было 16 лет, приехала я из глухой сибирской провинции в лучших традициях советских фильмов, лучилась счастьем и интернациональной дружбой и у меня даже были какие-то там педагогические рекомендации от обкома или горисполкома или еще какого –кома, не помню, без которых соваться на педагогические факультеты вообще было нельзя. На переводческий факультет Мориса Тореза я поступать не пыталась, туда брали по комсомольско-партийно-половым разнарядкам – забрела я к ним наверх, почитала красивое на стендах, образцы анкет и невыполнимые требования к абитуриентам – и убрела восвояси на первый этаж, где все же принимали документы на педагогический.

Ну вот, русский язык и обществоведение сдала я бодро и прекрасно, там было, помнится, изложение или сочинение, которое сдавали анонимно под шифром, еще устные беседы про секретарей компартий разных стран, с этим у меня проблем не было, я их и до сих пор помню. Педагогическое собеседование я, однако, прошла плохо, если не сказать – завалила. Один балл из трех мне - видимо, из сочувствия - дали, а спросили только одно – кем работает мой папа и почему я приехала поступать в Москву, когда в моем родном областном центре есть такой прекрасный, чудный педагогический вуз.

Но самое страшное случилось, конечно, на главном экзамене – это был английский устный. Худо-бедно справившись с грамматикой и храбро понавставляв всяких предлогов, села я отвечать устную тему. Заглянув в мои бумажки, экзаменаторы ласково улыбнулись и предложили:
– Расскажите-ка нам, деточка, как Владимир Ильич Ленин любил свой народ! – Тут деточка выпучила глаза и потеряла дар речи, надолго. Никакие наводяшие вопросы мне не помогли, экзаменаторы гуманно поставили трояк, а не совсем уж неуд, но по сумме баллов я, конечно, выпала из конкурентной борьбы. – На вечорочку не пойдете? – участливо спросили в приемной комиссии, но стать лимитчицей мне не довелось. Дух мой был сломлен и я вылетела домой поступать в свой чудный педагогический вуз, куда меня по сумме баллов, между прочим, приняли. Английский только пришлось пересдавать и, помнится, еще прочитали лекцию о том, как вот я сейчас займу место талантливой деревенской девочки, а в учителя потом коварно не пойду.

Ошиблась завкафедрой, преподавать я начала уже через пять лет после поступления, причем в своем собственном вузе и на том же инязе, по банальной причине – в «лихие девяностые» преподавать стало попросту некому. Все, кто мало-мальски знал иностранные языки, ринулись в бизнес и ему сопутствующее.

Tags: язык до Хохкеппеля доведет
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments