hohkeppel (hohkeppel) wrote,
hohkeppel
hohkeppel

Categories:

Хохкеппель несло (с)

Решила на Федоре не экономить, пусть знакомится с широкой публикой в узком кругу читателей моего ЖЖ. Под катом неимоверно много.


Глава третья, где автор нечаянно углубляется в собственную биографию без логики, сюжета и замысла, но все-таки приводит читателя обратно к главным героям, хотя и неизвестно – зачем.

Автор, что совершенно очевидно, любит писать разные буквы, как, впрочем, все мало-мальски грамотные люди. И больше всего он любит писать букву «я» в разных контекстах и интонациях, и описывать окружающую действительность со своей высокой колокольни из слоновой, кто бы сомневался, кости. Как с утра глаза выпучит, так и пошел мысленно строчить послание землянам. И так с детства.
Помнится, хаживал автор в ближайшую булочную за молоком и развлекался по дороге описанием окружающего мира глазами простой советской девочки. «Слева, обратите внимание, товарищи,- звонко думал автор, размахивая авоськой с остатками батона «ленинградский» - расположено здание с башенкой и ювелирным магазином «Кристалл». Справа мы видим дом культуры, а непосредственно за ним – магазин «Кулинария». Напротив магазина – памятник отрезанной голове героя Павки Корчагина, бронза, камень, 20 век, скульптор неизвестен». Так любил рассказывать сам себе автор, когда был ребенком, ходил в школу Павлика Морозова и был полноправным жителем Родины. В то время Родина еще зорко стерегла свои бесконечные границы и боролась за мир во всем мире с помощью авторова папы.
Папа в те далекие времена работал на объекте 25. Объектов было, конечно, вовсе не двадцать пять, а неизвестно сколько (автору неизвестно), a нумеровались они по двоичной системе исчисления задолго до того, как эту систему вообще изобрели. Папа в условиях страшной секретности занимался безжидкостными измерениями плотности урана, о чем семья, соседи и друзья папы автора были подробно наслышаны. Мама автора в рамках бессознательного протеста против существующего политического строя получила совершенно ненужную Родине специальность руководителя хора, в связи с чем отказалась работать уборщицей или вахтером внутри обнесенного колючкой участка Родины, где папа боролся за мир, и настойчиво ездила на работу в ближайший город, колючкой по периметру не обнесенный. Выдох.
Счастливое детство автора, как мы видим, пришлось на исторический период, известный под названием «отстой застой», он же «развитой социализм», он же «совок», о чем наконец-то можно говорить и писать совершенно свободно. Хотя лучше все же в эмиграции.
При воспоминании о школьных годах чудесных у автора почему-то никогда не наворачивается жемчужной слезы, не перехватывеат в луженом горле, и вообще ничего, кроме рвотного рефлекса, не случается. На этом месте автор неумело изображает стыд и раскаяние. Автору также не вспоминается об игре в «зарницу», о пионерских линейках длиною в короткую жизнь, о песне «А Ленин такой молодой» и красном галстуке из вискозного материала. Совершенно забыта политинформация по вторникам в 8.10, сбор макулатуры, субботники, демонстрации, а также дежурство по классу и школе со всеми вытекающими. Еще не вспоминаются походы и пионерские лагеря, но это скорее всего потому, что несознательные мама с папой автора в эти кузницы характера и инкубаторы коллективизма просто-напросто не пускали. Еще автора не пускали курить в подъездах и на дискотеки, а также в стройотряд. Хотя прелестей сбора урожая, сортировки гнилого картофеля и особенностей труда на овощебазе автору вкусить довелось, что произвело необратимые изменения в психике. Все это вместе взятое и привело автора впоследствии к эмигрантщине, о чем автор, конечно, предпочитает не думать. Думать он вообще не предпочитает, как мы уже убедились.
Томно отмахиваясь от ностальгии по детству и отрочеству двухтомником Маркса, автор, наконец, опускает близорукий взгляд в текст и видит, что персонажи уже вскочили на боевых коней, неистово гарцуют и бьют метафорическим копытом громко и сердито, причем по старой привычке друг друга.
В этой главе речь пойдет опять о Федоре, потому что отказался герой превращаться в Теодора наотрез, мотивируя свое решение тем, что Теодор имя зарубежное, менталитет западный, а образ жизни буржуазный. Федор же, во-первых, плод фантазии народной, почти фольклор и вообще Добрыня Никитич, Теодор к нему и близко по степени былинности не стоял, поэтому автор бодро вернулся к исходной сюжетной линии, благо она не успела отползти в сторону и валялась там, где бросили, только подгнила немножко сбоку. Про «во-вторых» и дальше автор успел благополучно забыть, поэтому зря Федор так подробно рассказывал, чем он отличается от Теодора и что с этим следует делать.
Еще автору хотелось приписать несчастному Федору раздвоение личности в Теодора и пару сложных диагнозов, но автор вовремя сообразил, что в психиатрии не силен. Как психолог он еще ого-го, а вот психиатрия...оставим ее врачам и профессиональным политикам.
Поэтому автор возвращается к Федору и Ангелине, а Теодор пока подождет, тем более невесту по каталогу выбрать – процесс длительный, пусть Теодор этим не спеша займется, а мы – назад к корням, к Никите Добрыничу, то есть Федору Иванычу, потому что у Федора и фамилия есть. Исконно русская, варяжских корней. Рюриков Федор Иваныч, попросим, товарищи.
Долгие, продолжительные аплодисменты, по традиции переходящие в бурную овацию.
Отчего-то Федор знал: у друга Гриши появился еще один друг. Вскоре оказалось, что друг совсем и не друг, а вовсе пользователь, без имени, зато с ником «deneg_net“ и большой харизмой. (Про «deneg_net» Федору все было понятно, а что такое «ник» он все время хотел спросить, но почему-то стеснялся). Какое-то время Федор терпеливо смирялся с тем, что в дружбе появился третий, а потом Гриша, он же Терентьич, он же популярный блогер „ep-tyt“, который давно забросил стеклоочиститель и колонну, потому что блогерская работа требует больших душевно-энергетических затрат, а также драйва и трафика, женился на пользователе «deneg_net» и вместе они открыли кулинарную школу в Финляндии, написали книгу фотографий, получили нобелевскую премию за повторное изобретение фейсбука и организовали политическое движение «Ихние», только Федор забыл, в каком порядке все это случилось.
Нежная мужская дружба, не подумайте плохого, все равно продолжалась в свободное гришино время, и поэтому в одно прекрасное утро (вполне возможно, что и понедельник) Федор обнаружил себя на террасе гостиницы «Карлтон» в шезлонге, трусах и с бокалом чего-то синего в руках. Федор не исключал, что это был стеклоочиститель, но точно утверждать не брался.
Все процессы, так подробно описанные в первой главе, Федор проделал гораздо быстрее и тщательнее – встал с первого захода и сел обратно, почти не расплескав синюю жидкость. Сознание работало как никогда ясно, отчего Федор пришел к логическому выводу, что все это ему снится – и терраса, и трусы, и вид на море.
Моря Федор не видел никогда, только по телевизору и на картине великого русского художника Айвазовского «Девятый вал», которая висела в кабинете начальства в подлиннике, о чем Федор не догадывался. Вид с террасы был совершенно определенно на море, а не на Теплоструйско-Задохлинское водохранилище имени начала перестройки, к виду на которое Федор привык с детства. Во-первых, то, на что открывался вид с террасы, не так пахло. Оно не пахло продукцией задохлинской промышленности, хотя Федор точно и не знал, что именно задохлинская промышленность производит, помимо валенок. Во-вторых, у него был цвет. А в самых главных, на парапете Федор не обнаружил надписей большими желтыми буквами «купаться категорически запрещено» и дальше матерное. «Море», - расслабленно подумал Федор и отпил из бокала.
Синее оказалось одновременно мятным, жгучим и сладким, от неожиданности Федор поперхнулся и начал долго и натужно кашлять, одновременно осматривая террасу на предмет соседей, а лучше соседок в леопардовых купальниках. Сниться может все, достаточно здраво рассудил Федор, и приготовился приятно удивиться Ангелине Джоли, не переставая при этом кашлять синим.
Соседи и впрямь обнаружились, очень много и все в белом, некоторые из них даже подбежали к Федору, крича что-то настойчивое на непонятном языке, видимо, с просьбой сдать мокроту на анализ. Федор не понял, даже когда прокашлялся и смачно сплюнул в пепельницу жестом доброй воли. Аборигены попятились, издали еще очень много зарубежных звуков и исчезли с террасы. Федор ничему не удивился, с его точки зрения, ему снился сон, цветной, интересный, хотя жаль, что не эротический.
Самое время появиться Ангелине Джоли, или хотя бы Степаниде, думал Федор, с настойчивостью маньяка нашаривая вокруг себя в поисках женских коленок или, на худой конец, локтей и маникюра. Глаза открывать не хотелось, солнце грело, море, Федор был уверен, отливало бирюзовым, веял легкий ветерок, лежать было комфортно, нигде не кололо, изжога не мучала, кашель не беспокоил, но ни коленок, ни даже локтей в пределах досягаемости по-прежнему не нашаривалось. Федор вздохнул и открыл глаза. Сон почему-то продолжился. Терраса по-прежнему овевалась легким бризом с моря, бокал с остатками синего бодро стоял на перилах, внизу ходили и разговаривали на непонятном приличного вида люди, из дверного проема сзади тянуло сквозняком и занудно шумел кондиционер. Все это вместе взятое совершенно на Задохлинск не походило. Из чего Федор, подумав, сделал вывод, что он не только не спит, но и вообще уже умер. А значит, какая разница.
Сильно хотелось в туалет и напиться, поэтому через какое-то время Федор встал с шезлонга, с хрустом расправил члены и, не обращая больше на обстановку никакого внимания, ступил в прохладу комнаты за спиной. Она оказалась одноместным номером с двуспальной кроватью, холодильником, мини-баром и телевизором.
На кровати храпела длинноногая блондинка в сапогах «угги» и бисерном кокошнике. «Джоли! - обрадовался Федор. – Или Степанида. Я их путаю».
Телевизор надрывался бегущей строкой о засухе в Таиланде и наводнении в Кении на фоне Леди Гаги с розовым роялем. Леди Гага угрожающе смотрела на Федора и ритмично шевелила корсетом. Блондинка на кровати опять всхрапнула, Федор подошел поближе на предмет рассмотреть интересное, и в этом месте отвязавшийся во сне кокошник с грохотом упал на федорову больную мозоль. «Уйбилиааать...» - непроизвольно вырвалось у Федора на хорошем, но неприлично громком французском. Леди Гага гламурно взвизгнула, а бегущая строка в телевизоре почему-то ненадолго остановилась. Блондинка перестала храпеть и открыла глаза.
- Э? –Джоли не Джоли, но уж точно не Степанида, приподнялась на локте и уставилась на Федора тяжелым взглядом звезды немого кино. Ничем не прикрытые прелести размера 42F эротично перекатились с правой на левую сторону. Федор громко сглотнул и смутился.
- Федор, – честно ответил Федор и усилием воли посмотрел ей прямо в глаза. Глаза загадочно прищурились и перевели взгляд на телевизор, где как раз перестали показывать Гагу и перешли к рекламе шоколадного пудинга «Моя Милка». – И? – потребовала блондинка разъяснений, не найдя ничего интересного в бегущей строке.
Федор в третий раз с начала повествования тяжко задумался. Рассказать хотелось многое – и как мечтал о такой женщине всю жизнь, и про Гришку, и про задохлинские просторы и резко-континентальный климат, про духовность и умом не понять, про временные трудности на особом пути, тут автор увлекся и приписал Федору высказывания посетителей политических форумов, а Федор на самом деле думал о том, что если сейчас не добежит до туалета, то обделается прямо перед женщиной мечты, причем не исключено, что синим.
В этот напряженный момент в дверь осторожно постучали и кто-то невидимый приглушенно промычал неразборчивое с вопросительной интонацией. После чего воцарилась гулкая тишина и даже телевизор перестал радостно вещать прекрасное и ненадолго заткнулся. Федор изо всех сил сжал коленки и зажмурился. Сон это или не сон, но в будочку «м» или даже «ж» надо было очень срочно. – У! – требовательно раздалось с кровати, дверь щедро распахнулась и в номер влетело человек двадцать народу, причем каждый держал в руках какой-нибудь объемный предмет.
Федор-таки обделался.
Вдумчивый читатель наверняка уже догадался, что блондинкой оказалась Ангелина из первой главы. А невдумчивый пускай работает над собой, решает кроссворды и судоку, говорят, они сильно помогают развивать интеллект. Хотя, боюсь, автору уже поздно.
Отступление полуприсядом в сторону: автор изо всех сил пытается придать своему повествованию хотя бы минимальный налет интеллектуальности, но герои этому не слишком способствуют. Они не ведут жарких философских споров, не мучаются проблемами нравственного выбора, не изрекают ничего достойного запоминания наизусть потомками, не ищут ожесточенно и яростно смысла жизни и ответов на самые важные вопросы бытия, не разражаются взволнованными речами на разнообразные темы, не находят себя в искусстве и, упаси Господи, политике, не делают научных открытий, не занимаются углубленным самоанализом, не сеют ничего мало-мальски разумного и не служат живым или литературным примером ровным счетом никому. Вместо всего этого герои спят, едят, удовлетворяют всяческие физиологические нужды, осуществляют несложные действия, разговаривают простыми предложениями, а что там у них за душой – тщательно скрывают. Ну и как, спрашивается, в таких условиях писать рррроман? На этом автор все еще на полусогнутых возвращается к повествованию и застает такую картину.
Tags: Ррроман о Федоре, опять муза приперлась
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments