hohkeppel (hohkeppel) wrote,
hohkeppel
hohkeppel

Моника Болдуин, продолжение



(2)
Прежде чем продолжить рассказ, я должна объяснить, почему для меня тогда — да и сейчас — было столь чрезвычайно трудно научиться быть постоянно настороже и начеку, видеть и воспринимать окружающий мир так, как это делают современные люди и без чего, кажется, никакой успех в жизни недостижим.

Очень скоро после выхода из монастыря я поняла, что вовсе ничего не знаю о жизни за его пределами. Я забыла, в чем ценность денег, совершенно не разбиралась в моде, ни разу даже не слышала имен писателей, спортсменов, звезд кино и политиков, о которых постоянно писали в газетах. Я все измеряла мерками 1914 года. И мерки эти за прошествием стольких лет были тоже довольно туманными. Не благослови меня Провидение хорошим чувством юмора, я, пожалуй, при одной только мысли о шквале новых сведений, который наверняка обрушится на меня в миру, признала бы свое поражение, даже и не начав битвы.

Самым трудным для меня было в корне изменить собственное отношение к окружающему миру.

Целых двадцать восемь лет я жила как бы лицом внутрь, все внешнее долженствовало стать моим внутренним. А теперь, внезапно и безжалостно, я была вынуждена вывернуться наизнанку, дать задний ход, так сказать, и начать жить внутренностями наружу.
Попробую объяснить.

Большинство людей воображает, будто девушки уходят в монастырь из-за несчастной любви. Возможно, бывает и так, но это редкие исключения. Лично я полагаю, что монахинями в основном становятся люди двух определенных категорий.
Первая, меньшая по численности категория — те, кто по природе своей религиозен. Их не особенно привлекает замужество. Они с удовольствием читают молитвы (не путать с творением молитв); им нравится размеренное и спокойное существование с перспективой попасть на небеса. Из них получаются не самые лучшие монахини, но они, несомненно, ведут праведную жизнь и довольно часто достигают удивительной степени святости.

Вторая, более обширная категория, значительно интереснее. Она состоит из тех людей, которые приходят в монастырь не столько потому, что это их выбор, сколько потому, что их для этого выбирает Бог. Это и есть монахини «по призванию». Им, как правило, однажды достается пережить особый духовный опыт: происходит крайне важная встреча души с Господом. Они знают безо всякого сомнения, что Бог — не просто какой-то неопределенный, далекий духовный идеал, но действительно существующая Личность. И тогда в них просыпается, можно сказать, острый голод и жажда Господа, утолить которую может только Он.

Тем, кто не пережил такого опыта, подобные идеи, вероятно, кажутся фантастическими. Но факт остается фактом: во всех книгах о житиях и учении святых и мистиков постоянно встречается утверждение о том, что даже в этой жизни завесу можно приподнять, что душа человека способна на то, что в буквальном смысле является сознательным и реальным контактом с Господом. И все, кто когда-либо в такой контакт вступал, в один голос говорят о том, что испытали нечто, наиболее близкое к понятию «райское блаженство».
Поэтому не стоит удивляться тому, что желание некоторых людей испытывать постоянный контакт с Богом может стать настолько острым и жгучим, что они готовы отказаться от мира и всего, что в нем есть, если благодаря тому есть надежда на осуществление этого их желания.

И в первую очередь для них и созданы монастыри созерцательного направления. Они организованы таким образом, что все в них, вплоть до мельчайших деталей, подчинено одной цели — обеспечить живущим в них людям такую жизнь, чтобы они смогли это желание осуществить.

Духовные люди приучают себя к строжайшей дисциплине. Господь, будучи прекрасней любого сна, есть чистый Дух, поэтому чтобы установить с ним контакт, нужно сначала преодолеть сопротивление всех человеческих органов чувств. Невозможно полностью погрузиться в Святой дух (любовь Господа не терпит соперничества), не стряхнув с себя сначала всего того, что предлагает человеку мир материальный. В монастырях мирское счищается с человека с помощью особого уклада жизни, который подразумевает безжалостное расставание со всем, что не является Богом.

Любые контакты со внешним миром сведены к абсолютному минимуму. Это относится и к посещениям, и к письмам, которые Настоятельница может контролировать по своему усмотрению. Запрещена вся периодика и светская литература. По сути, в монастыре ты живешь — насколько это вообще возможно — полностью отрезанным от всего, что происходит за его стенами.

Я пришла в монастырь за несколько месяцев до того, как в 1914 году была оккупирована Бельгия. Война повлияла на общественную жизнь самым прямым образом, но кроме событий, в которых мне довелось непосредственно участвовать, я почти ничего о происходящем не знала. Иногда ту или иную монахиню вызывали к настоятельнице, где сообщали, что такой-то ее родственник был ранен или погиб; но я не помню, чтобы за все четыре года войны кто-то из нас видел хоть одну газету. Просто однажды зазвонили колокола и настоятельница сообщила нам об окончании военных действий. Потом мы взошли на хоры и спели Te Deum в знак благодарности. Такой я запомнила Первую мировую войну.

Это что касается расставания с внешним. Расставание со внутренним происходило еще жестче.
Почти самое первое, что объяснила мне матушка, отвечающая за послушниц — как важно строго следить за точным исполнением всех, даже самых мелких правил Уложения. «Вы должны отказаться от собственных вкусов и привычек, и позволить Уложению переменить вас так, чтобы вы соответствовали Ордену, которому вы теперь принадлежите», сказала она.

Мне, с моим чрезвычайно живым характером и непоколебимыми собственными убеждениями обо всем на свете, показалось это очень трудным. Далеко не сразу так называемое «Уложение о поведении» смогло изменить мои мирские манеры и придать мне «праведный» вид.
Помимо прочего, «Уложения» запрещали двигать руками при ходьбе. Руки должны быть слегка сцеплены друг с другом на уровне талии. Это считалось «праведным». Торопиться тоже было неприлично и нельзя. Ходить полагалось мелкими размеренными шагами, голова слегка наклонена вперед, глаза всегда долу. Даже если сзади разорвется бомба, оглядываться - плохой тон. Более того, «владение взглядом» признавалось настолько важным, что поднять глаза даже на минуточку без крайне важной на то необходимости, будь то на хорах или в трапезной, уже считалось нарушением правил.

Такая строгая защита от влияния органов чувств имела под собой одну основу — мысленно мы должны были быть в постоянной связи с Господом, прерывать ее было нельзя. В этом, собственно, и весь смысл созерцательного учреждения, о чем еще в 14 веке хорошо знал автор «Облака Незнания», когда писал «Удаляешься ты от Господа, если в мыслях твоих еще что-то, кроме Господа».
Однажды матушка послушниц сказала мне: «Бог есть дух святой, поэтому и понять его можно только духом. Конечно, он везде — но не везде он для нас. Единственное место, где можно вступить в живую связь с Богом — это центр собственной души».

Я спросила, что значит - «центр души». Она объяснила, что это самая глубокая, самая потаенная часть души: ядро всей личности.
Позже, когда я начала читать духовную литературу — Таулер, Блозиус, преподобный Сурин, Св.Тереза (как же я ее терпеть не могла, эту святую Терезу!), отец Бейкер, Св. Иоанн Креста- то поняла, что именно в этом «центре души» и случается настоящая духовная жизнь. Трудность только в том, чтобы этого центра достигнуть.

Если верить матушке, вел туда один-единственный путь. Она называла его «очищение разума». Означало это - изгнать из головы все внешнее, очистить разум ото всех посторонних мыслей и влияний. И тогда он сможет обратиться к самому себе посредством «интроверсии»: другими словами, сосредоточиться на своей собственной вершине, или, если хотите, глубине.
Это достигалось довольно простым способом. Надо было все время и постоянно освобождать себя ото всех мыслей и впечатлений внешнего мира, пока в памяти не останется ничего лишнего, никаких воспоминаний, мыслей или желаний, не связанных с Господом.
Каждые две недели послушницы должны были являться к матушке на короткую беседу. Ей можно было рассказать о любых затруднениях и получить ответы на вопросы. Также нам указывалось на промахи, зачастую довольно строго.
Я ужасно не любила эти беседы, и обычно выходила из них с таким ощущением, будто по моей душе только что как следует прошлись кактусом.

Вопросы мои обычно касались темы «очищения разума». Думаю, матушке они изрядно надоели, потому что однажды вместо беседы она молча протянула мне небольшую книжицу. Называлась она «О воссоединении с Господом», Альбертус Магнус. До сих пор мне кажется, что книга эта - лучшее из написанного о духовной жизни. Автор — человек одной идеи — настаивает на том, что итог и цель любого сознательного размышления заключается в том, чтобы «высвободить все силы воспоминаний, любви и мыслей о земном и направить их на Господа, дабы упокоиться вместе с ним в центре души своей».

Понятно, что если годы напролет практиковать такое отношение к миру, то вырабатывается несколько особенный склад ума. Лично на мне это отразилось в том, что у меня развилась такая внутренняя привычка, как если бы я практиковала, к примеру, пелманизм «наоборот», то есть диаметральную ему противоположность. Вместо того, чтобы наблюдать, запоминать, делать выводы и рефлектировать, вся мой внутренняя энергия была направлена на то, чтобы изгонять из памяти любое впечатление, чуть ли не до того, как оно произойдет. Будучи послушницей, я так строго следила за правилом «управления взглядом», что мое появление в обществе сулило немалую опасность окружающим — помню, что постоянно натыкалась на людей, которые имели неосторожность быть на моем пути.
И, конечно, в результате всего этого, когда я вернулась в мир и мне пришлось открыть глаза и обратить внимание на окружающую меня действительность — которая безжалостно и бурно атаковала меня со всех сторон — я чуть не сошла с ума. Не было ни минуты отдыха, ни секунды покоя от отчаянных усилий делать то, чего всю свою жизнь в качестве «духовного лица» я старалась избегать. Даже сегодня, после почти восьми лет борьбы с собой, я все еще этого не могу. И не думаю, что когда-нибудь смогу. Я все еще не наблюдательна, а моя вечная привычка «высвобождать память» ото всех впечатлений — что делал, что видел — проявляется в том, что я все очень легко забываю.

(3)

Когда я сообщила семье, что собираюсь покинуть монастырь, то получила два очень доброжелательных и сердечных письма. Одно - от отдаленных родственников, семьи Стэнли Болдуина, с приглашением незамедлительно ехать к ним. И второе- от А.В., сестры моей матери, которая предложила поселиться с ней в ее особняке в Сассексе.

Но прежде чем ехать куда бы то ни было, мне непременно нужно было как-то добраться до магазинов и купить хотя бы самое необходимое для новой жизни.
Предстоящий поход за покупками страшно меня пугал. Я совершенно ничего не понимала в деньгах. Очень смутно представляла себе, что нужно покупать. Не знала, в какие магазины идти и тем более - где их искать. Сестра пообещала мне помочь, но она работала в отделе цензуры и получить увольнительную ей было не так-то просто. В нашем распоряжении оказалось всего полтора дня. И еще, мне казалось — вся эта возня с моим выходом в мир, выпавшая на ее долю, особого удовольствия ей не доставляет. И чем раньше я обрету самостоятельность, тем больше ее порадую.
Поначалу я надеялась, что смогу пару дней пожить в квартире сестры, посоветоваться о тех многочисленных трудностях, которые ожидали меня на каждом шагу. К сожалению, подруга сестры, с которой они вместе снимали жилье, внезапно обнаружила, что Принципиально Не Одобряет Лиц, Вышедших из Монастыря и поэтому категорически против того, чтобы я хоть одну ночь провела под их крышей.

Такой поворот событий меня несколько обескуражил.
Сестра заявила, что ничего с этим поделать не может и что подруга ей важнее всех на свете.
Сошлись, наконец, на том, что мы с Фридой закупим все мне необходимое во второй половине дня и на другое утро. Ночь я проведу у лондонской родни, а потом отправлюсь в Сассекс к А.Б.

И вот мы с сестрой и чемоданом садимся в автобус зеленой ветки, при этом я чувствую себя громоздкой, неуклюжей и слегка неприлично одетой — на мне короткая юбка, прозрачные чулки и туфли на каблуках.
Всю дорогу до Лондона мы с сестрой отчаянно спорим из-за купонов. Как можно обойтись тем их количеством, что у меня есть — никто из нас себе не представляет. В нашем списке только самое необходимое, но даже и с теми купонами, какими щедро поделились с нами друзья, похоже, некоторые места моей персоны так и останутся непокрытыми. Я уже видела себя в образе голого короля из сказки Андерсена, окутанной в прекрасный свежий воздух вместо нижнего белья.
Мощь, скорость, шум и общая безжалостность Лондона подействовали на меня очень сильно. Думаю, это было неизбежным после двадцати восьми лет жизни под защитой стен монастыря. Сама себе я казалась крошечной дрожащей мышкой, которой случилось выскочить прямо в турбину какого-то гигантского механизма.
Все было как в тумане.

Сначала Фрида потащила меня в парикмахерскую, где под ее командованием эльфийские мои патлы превратились в модную стрижку «под мальчика». Вместе с прической я обрела и некие зачатки уверенности в себе, и уже с меньшим страхом смотрела на то, что мне предстояло.

После парикмахерской мы совершили марш-бросок по магазинам. Пробежали по Оксфорд-стрит в поисках туфель и чулок. Метнулись в Дебенхем за костюмом. Рысью проскакали до Шефтсбери Авеню, где бессарабская подруга моей сестры (во всяком случае, я думала, что она из Бессарабии, по ее виду) держала магазин платьев. В темпе торнадо пронеслись по целой куче магазинов в поисках блузок и нижнего белья. Пулей слетали на Бонд-стрит за шляпками. И последний наш забег по Риджент стрит не состоялся только потому, что мы с неприятным удивлением обнаружили — магазины вот-вот закроются.

Спустя несколько месяцев, когда меня спросили о том, какое первое впечатление произвел на меня Лондон, я ответила — очень гнетущее. Лондон изменился до неузнаваемости. Многие известные здания отстроены заново. Раны от бомбардировок еще так свежи, и разрушения местами настолько сильны, что иногда я просто замирала в ужасе.
Война оставила следы везде. Впервые я увидела аэростаты заграждения, дегазационные пункты, бомбоубежища, сирены, заграждения от взрывной волны, окопы, организацию затемнения и прочее. Особо поразило меня, как изменились витрины магазинов, какими они остались в моей памяти и какие они сейчас — наглухо заколоченные, где за стеклом в просветы между досками едва виден скудный ассортимент товаров.

Очень странными показались мне современные автомобили и автобусы, в особенности их теперешняя форма. Громоздкие и широкие, будто хорошо откормленные утки. Никаких острых углов (сестра сказала, это теперь называется «обтекаемость») и корпуса сидят так низко, что, кажется, волочатся по дороге. Такое стремление быть поближе к земле особенно проявляется почему-то в детских колясках, на моей памяти коляска — это большая и роскошная колыбель, высоко подвешенная на изящных колесах огромного размера. Сейчас же младенцев толкают впереди себя на странных, грубо сработанных и низко посаженных сооружениях, для названия которых мне просто слов не подобрать.

Еще на тротуарах то и дело встречались непонятные мне штуки — большие оранжевые шары на белых столбах. Это, пояснила Фрида, «фонари Белиши». Поскольку я не знаю, кто или что такое эта Белиша, вопрос мой ответа не получил...
Меня поразило и то, как организованно и одновременно останавливается движение на дорогах через определенные промежутки времени, как мне показалось — само собой. Когда же Фрида указала мне на волшебный фонарь, что менял цвет с рубинового на изумрудный через янтарно-желтый, я очарованно перед ним застыла. И застывала всякий раз, пока меня чуть не сбило насмерть такси на площади Пикадилли. Допускаю, что шофер такси был более чем прав в устной оценке моих умственных способностей, но помню, что радостно при этом подумала — ну вот, хотя бы что-то в Лондоне не изменилось!

Магазины повергли меня в ступор. Те, что побольше, перестроены так, что размерами и роскошью больше напоминают внутренности правительственных учреждений и интерьеры дорогих гостиниц. Чего нельзя сказать об их содержимом. Я, конечно, ожидала столкнуться с дефицитом всего, время все-таки военное, но более всего потрясли меня вид и поведение обслуживающего персонала. Исчезли мириады разряженных во фраки продавцов, что, бывало, роились вокруг тебя, будто черные жуки; исчезли и продавщицы в шелковых платьях со свистящими юбками и невозможными прическами, беспрерывно называющие тебя «мадам». Вместо них - немногочисленные суровые пожилые дамы и юные подростки-блондинки с презрительными минами. Одеты они так же странно (по крайней мере, в сравнении с модой 1914 года), как и себя ведут, и самое трудное — добиться от них внимания к своей персоне. Чрезвычайно редко, и только если очень долго стараться, можно на минуточку отвлечь хотя бы одну из них от разговора с товарками. И нужно обладать воистину гипнотической силой, чтобы убедить продавщицу снизойти и все-таки продать тебе какой-нибудь баснословно дорогой предмет, отдаленно напоминающий тот, что ты хотела. Продавщицы постарше держались снисходительно, молодежь не стеснялась и обдавала неприкрытым презрением.

И никто тебе больше не «мадамкает».

Лондонцы в целом заставили меня о многом задуматься.

Начать с того, что «привилегированные классы», какими их помнила я, исчезли без следа. Я так и не поняла, что же все-таки с ними случилось. Как Атлантис и Птица Додо — их просто больше нет. Лондон населен полчищами людей, которые, судя по их виду, принадлежат к среднему или рабочему классу — изможденные лица, усталые, тревожные из-за бомбардировок глаза. Кругом иностранцы. Повсюду на улицах и в автобусах слышна французская, польская, русская, чешская и американская речь. Также удивительно много евреев. Немногочисленные встреченные мной мужчины мало отличаются от тех, кого мне доводилось видеть двадцать восемь лет назад. Штаны, пожалуй, мешковатее, да у некоторых странные усики, этакой щеточкой. В глаза мне бросился один юный щеголь — на нем красовалась пара чрезвычайно уродливых брюк, ничего более странного я в жизни своей не видела, этакие удлиненные панталоны до середины икры. В некотором возбуждении я указала на него сестре. «Брюки-гольф», только и пробормотала она. Понятия не имею, что она имела в виду.

Что касается женщин, то дело обстояло совсем иначе. Тип красоты стал совершенно иным. Когда я покидала мир, канонами женской красоты служили Лили Элси и Глэдис Купер: округлые лица, большие влажные глаза, нежный рот и высокая прическа. Теперь же я видела женщин совсем другой формации. Узкие лица, высокие скулы, крупный яркий рот и подведенные к вискам глаза. Подбородки вызывающе торчат. Короткие и решительные носики. Волосы — непременно локоны или кудри — свободно раскинуты по плечам. И у большинства — ужасные, покрытые лиловым лаком ногти, от чего руки похожи на птичьи лапы.

Интересно, что лица показались мне довольно похожими друг на друга. Разные черты, но одинаковые выражения. Что говорит о том, что все они выросли в схожей среде, думают одинаково, смотрят и слушают одно и то же, подвержены одинаковому влиянию извне.
И все же самое большое впечатление на меня в тот памятный день произвело совсем другое — вид Лондона без ограждений. Все равно что застать королеву Викторию без одежд. Исчезли не только ограждения парков - священные пространства площадей и фасады домов оказались беззащитными перед вандальским вторжением детей и собак.
Позже я переменила многие свои взгляды, но первое мое впечатление все же осталось — глубокий ужас. То, что ограждения исчезли, казалось, предвещает появление чего-то иного, зловещего.

(4)

В завершение дня сестра водворила меня в Портлэнд Плейс, у дяди и тети, где мне предстояло провести ночь.

Дом их был изрядно повережден из-за бомбежек рядом стоящего здания Би-Би-Си, поэтому гостиная и бальная комнаты больше хозяевами не использовались. В тусклом свете заколоченных окон можно было разглядеть скатанные ковры и нагромождение мебели, парчовые драпировки порваны и испачканы сажей от взрывов. Гнетущее зрелище.

Тетя и дядя были со мной любезны, но все же я не могла не чувствовать — и это чувство будет потом возникать вновь и вновь при общении с многочисленной моей родней: мое решение вернуться к мирской жизни они отнюдь не приветствовали. Как ни странно, когда я уходила в монастырь в 1914 году, особо порицали меня именно те, кто потом так же неистово не одобрил мой оттуда выход в 1941.
Есть же люди, которым почему-то очень трудно угодить.

После ужина включили радио. Я чуть не вылетела из комнаты с воплем «с нами крестная сила!», ведь в мое время верхом достижений техники считался граммофон, причем в самом его зачаточном состоянии. Но сдержалась и была вознаграждена — незначительным, но странным совпадением.

Так получилось, что последним музыкальным произведением, которое мне довелось прослушать в последнюю ночь перед уходом в монастырь, был завораживающий вальс Чайковского из «Евгения Онегина». Мне он всегда казался особенным, представлялось — нечто мрачное, почти судьбоносное, таится в этом медленном нисходящем скольжении октав, с которыми так тесно переплетается в конце мелодия. И вот, после стольких лет, именно этот вальс приветствует меня на пороге нового мира, куда я вот-вот войду. Музыка лилась и обволакивала меня, волна за волной, снова и снова — дерзкая, романтическая, она проникала в душу и пробуждала яркие, давно забытые воспоминания.

Я слушала и удивлялась про себя тому, что даже в таком возрасте все еще способна отзываться на музыку самыми потаенными фибрами души.

В любом случае, со стороны Провидения было очень любезно выдать мне такую прекрасную «заглавную тему».

Как и следовало ожидать, после пуританской обстановки монашеской кельи, комната, которую мне выделили под спальню, потрясла своей почти дворцовой роскошью, несмотря на разрушения от бомбежек.

Келья монахини так мала, что места в ней хватает только для самой монахини, крошечного комодика и аналоя, а также одного стула, складного столика и жесткой узкой койки. Помню, как послушницей поначалу мучилась с непривычки на колючих шерстяных простынях, которые — что звучит невероятно с точки зрения современной гигиены — подлежали стирке всего один раз в году. Умывальника не было, вместо него в углу комнаты имелись таз и глиняный кувшинчик. Голый деревянный пол и беленые стены усугубляли общий аскетизм обстановки. В келью нельзя было входить никому, кроме самой монахини и Матушки, и только в случае болезни туда дозволялось зайти монахине из аптекарства.

В келье всегда тихо. Ящики комода, двери и окна полагалось открывать беззвучно. Снаружи так же беззвучно, как тени, туда-сюда ходят фигуры в белых клобуках. Тишину нарушать нельзя — разговоры и шарканье ног недопустимы.

Теперь я вдруг я лежу в гнезде из подушек на мягчайшей кровати, укутанная в льняные и душистые простыни. Комната моя просторна, с высокими потолками и огромными окнами, на стене картины и повсюду зеркала. На полу толстые мягкие ковры насыщенных и приятных глазу цветов, для умывания имеется большой, глубокий, испещренный голубыми венами мраморный умывальник, из отполированных до блеска элегантных кранов льется холодная и горячая вода. В монастыре я привыкла укладываться спать при свете крошечной масляной лампы размером с чернильницу, чей фитиль удавалось прикрутить только булавкой. Теперь у моей кровати стоит электрическая лампа с янтарным абажуром, и есть выключатели, которые загадочным образом зажигают свет в самых разных концах комнаты. Я откидываюсь на подушки и дивлюсь всей этой роскоши. Будто внезапно очутилась в сказке из «Тысячи и одной ночи»...

Минута утреннего пробуждения мне всегда казалась самой прекрасной. Неважно, в каком настроении и состоянии проснешься — с тобой чудесная уверенность в том, что весь день впереди и случиться может все, что угодно. И то, что потом обычно не происходит ровным счетом ничего, вовсе не меняет дела. Ведь главное — это возможно.

Даже в монастыре я, как ребенок, почти всегда просыпалась в радостном предвкушении грядущего дня. Это помогало мне без труда подниматься при безжалостных звуках побудки в без четверти пять утра. И, пожалуй, только тот, кому довелось это испытать на себе, поймет, насколько трудно вставать в такой ранний час, особенно зимой, когда губка для умывания застыла в камень, а прежде чем умыться, надо разбить в кувшине лед рукояткой щетки для волос.

Однажды мне выпало послушание побудки, что означало — я должна была вставать на полчаса раньше всех остальных. Очень странное ощущение - ходить на цыпочках среди спящих в огромной, едва освещенной общей спальне совсем одной, будто привидение, и так страшно нарушать всеобъемлющую ночную тишину, самой запускать сложный механизм еще одного нескончаемо-долгого монастырского дня.
Тот, кому выпало послушание будить остальных, должен сначала прозвонить в тяжелый чугунный колокол, а потом обойти все кельи и открыть двери ровно настолько, чтобы услышать ответ на свое утреннее приветствие, Deo gratiаs. Мне всегда было занятно видеть, насколько по-разному вели себя при этом сестры. Большинство ко времени моего прихода уже брызгали себе водой в лицо, но всегда были и те — и ты уже заранее знал, кто! - кому приходилось довольно много раз повторять утреннее приветствие, прежде чем, наконец, услышишь сонный ответ из глубин постели. С засонями всегда было тяжело. Иногда Deo gratiаs приходилось повторять, стоя у них на пороге, бесконечно, до хрипоты.

А однажды случилось страшное. Монахиня, на чью долю выпало в то утро всех будить, слишком уж долго не могла добудиться одной сестры, и, предчувствуя неладное, вошла в келью, чтобы узнать, в чем дело. Под простынями лежал уже окоченевший труп. Несчастная скончалась ночью от инфаркта.

В новом месте, в окружении незнакомых мне вещей, я проснулась с новым и незнакомым мне прежде ощущением умиротворения, которое вскоре постепенно переросло в ощутимое чувство довольства. Думаю, оно возникло потому, что я тогда поняла — все, во что я верила, когда решила вырваться из-за стены, то есть — к свободе, оказалось стоящим моей веры. Не было ни сожалений, ни страха перед будущим. Скорее наоборот, я ощущала себя первопроходцем, который вот-вот ступит на незнакомую землю. Меня томила жажда приключений, мне не терпелось начать новую жизнь — состояние столь же странное, сколь и благотворное для души, особенно если вспомнить, какие довольно тяжелые впечатления мне довелось испытать всего день назад.
Tags: Кому тут культурный уровень повысить?, МоникаБолдуин, язык до Хохкеппеля доведет
Subscribe

Posts from This Journal “МоникаБолдуин” Tag

  • Небольшой кусок из книжки Моники Болдуин

    Продолжение, совсем немножко. (3) Однажды я расхрабрилась настолько, что села в большой зеленый автобус и поехала в Брайтон. Дорога белеет и…

  • Комментарии к главе

    Наконец-то и мне предоставилась возможность блеснуть эрудицией нарыть в интернете разных дополнительных сведений, без которых переводимый…

  • Моника Болдуин, продолжение

    Всех поздравляю со всеми праздниками сразу, времени нет, поэтому к делу: под катом следующая глава из книжки Моники Болдуин, и сразу после напишу еще…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments